Аниме форум - Littles' Anime: Oberman - Просмотр профиля - Аниме форум - Littles' Anime

Есть, и найтмар - НЕПРОХОДИМ.
Вранье, конечно, но надо потеть.

.end 1 Только тело.
Вы же понимаете, насколько Вам повезло окунуться в это, стать участником тех событий, той реальности - ее каплей - того времени - его цветом и вкусом - ? Да, там была целая масса людей - потребителей того же блага, что и Вы, доили не смыкая глаз, все глубже и глубже уходя в грунт лет - его сверху присыпали - отнюдь не Вы - мелким гравием, пудрой, наверняка они до сих пор забиваются в кровоточащие ноздри, да? В этом есть правда? Кому же, кому, как ни Вам, знать, где кончается одно измерение правды - и вместе с ней - времени, света, звука и мыслей, пульсаций, дрожи деревьев и их теней, теплой земли, и начинается другое - полностью отличное, как черный и искрящийся белый, розовый с блестками, шизофренично красно-сине-оранжевый? Сейчас Вас не волнует то, что Вы видели и что пережили - прячетесь от своей памяти за столом и кипой бумаг, размеренным тиканьем настенных часов, обеда в шесть тридцать, внуками в мятых рубашках (Вы в них уже узнаете себя, правда?), спите, дергаясь, в судорогах, беспокойно - Ваша жена в небольших синяках - прячетесь под одеялом из верблюжьей шерсти от снов, мягких деревьев и кроликов в шляпах. Вы вообще спите, дорогой? "Находясь в здравом уме и светлой памяти..." у Вас в правом верхнем ящике стола - прямо под рукой - покоится холодный и черный, всего с одной, и Вы каждый год протираете и нажимаете - но ничего не происходит. И не в поломке дело, ведь она там всего одна и ей тоже не просто, каждый год Вы - со всем Вашим интеллектом и обширностью знаний, и четкостью, чуткостью чувств - понимаете ее, что ей гораздо страшнее, и в этом году - в последний раз, наверняка, ведь пять других были пустые. А всего лишь один вопрос - "зачем?" - как Вам вообще это в голову пришло, а? Ваше молчание, открою Вам секрет, тоже значит очень многое - рассчитывать даже на это - было бы смелостью и жадностью, но - Вам нужна помощь? Это тоже вопрос, к нему бы получить ответ, а уже почти обед и немного сна - с семи ноль-ноль до восьми тридцати, но нужны Ваши слова, Ваш голос, может даже - Ваши закорючки на листах бумаги. Сколько их? Пять? Шесть? Да, уже шесть - все давно готово и тут же рядом - фотографии родных и пыльные книги, пепельницы, вырванные страницы, где поверх машинописи все исписано от руки, обложки, банки, телефонные номера - Ваших старых друзей - из-за них вы и стали таким, но куда они спрятались, когда Вам стало совсем невмоготу? Кто-то из них никогда не стареет. Никто из них никогда не постареет, они куда-то несутся в смехе, бесполезном, безумном, хихиканьи, надрывном, что аж задыхаются, но остановиться не могут, и тоже у кого-то из них блестящий черный между ног, холодит, кому то очень страшно, но ничего не знает и потому тоже смеется, каждый из них смеется все дальше от Вас - взгляд шарит по комнате, как голодный пес, бросаясь на все - жует, выплевывает, берет что-то еще.. Но почему? Радость, грусть, страх, неистовство, что-то еще. Вы и тридцать пять значений одного и того же, потому, может быть, так мало пишете и говорите, а глаза уже почти мертвые. вы почти пережили свои глаза. Остается только усталый старый разум, беззубо пережевывающий мысли, да? Попытки подобрать свои замыкаются в круг самоуничтожения, Вы уже давно выбрали нужные, очень давно - пять назад, но они, наверное, напоследок, что ли? Остается только пожелать Наилучшего, как каждый Новый Год, Рождественские праздники, каждый раз, провожая гостей - Всего Наилучшего. Вы уже видели рай. ? . Или это был ад? Вы уже видели это, окунались с головой, дышали этим и Вам в этом повезло, потому что теперь остается
только тело.

.end 2 Разорвано.
Трубка повешена, на обратном конце провода зазвучали гудки, а на этом - немое оцепенение на фоне работающего телевизора и шелеста переворачиваемых страниц. Ведь в этом не было никакого смысла, правда? Все было обычно и тут... Войдя в комнату старайся держать себя обычно - но взгляд равно упирается в пол. Вот уже, в пустой, бессмысленной тишине, раздается все отчетливее бормотание - обычное бормотание Банблберри, будто он пьян - он же не пьян? Мы договаривались не пить при Марии - она сидит в другом углу комнаты и рисует. Он с ней разговаривает "Я бы жил в мире нейролептиков, если бы они были тут, они бы увиделись - ох, если бы они видели это как я! - они бы увидели и заставили меня жить в этом мире заторможенной и бесполезной эйфории, но мне от них плохо - мешают думать. Мешают думать, мешают думать..." - она не слушает, привыкла. Как она это сделала? За столь короткое время привыкла к бурчанию, ночным разговорам хождениям по дому в одном лишь халате суицидально-зеленых тонов - он сливался со стенами. Я сплю с ножом. Они еще не знают об этом разговоре, еще даже не знают, что кто-то слышал звонок и прямо сейчас мнется в дверном проеме, буравя глазами расплывчатый пол, немного дрожа - они не видят, не слышали звонка - Марии заглушили глубоким бурчанием, а он - водопадом собственных мыслей и треском костей. А может за всем виноват телевизор?
Они поражены, но не сказать, чтобы буйствовали. Мария не буйствовала. Как обычно. Что с ней такое? Просто молчит и смотрит по сторонам, довольно нервозно, но это не чувствуется, в этом только опыт помогает, еле видно помутненным взглядом. Через пару часов она выйдет на улицу и будет бесполезно ее искать. Банблберри кидается и воет, выгибается лежа на спине, на полу, держится за лицо, впиваясь в него, в глаза, пальцами, весь красный, рыдает - его руки твердые как камень, он опечален, он просто тонет в горе, как в тех телефонных гудках. Это ужасно. Всегда было страшно, но только сейчас ноги подкашиваются. Сон не возможен - он все еще ревет на кухне - Мария ушла - как и было предсказано - в какой-то Город Солнца, растворяется там, упиваясь своей простой детской радостью - черт знает где, может уже едет в поезде и - не исключено - смеется. Всегда либо никакая, либо по-детски добрая, Мария - заливается смехом в холодном деревянном вагоне - едет в одном своем платьице и ничего не видит перед собой, ей не нужен этот песок, у нее что-то свое - а значит - можно пить, пить на кухне, сидя только в пледе на полу, либо уже тихо упав на пол, либо сон подходит к голове.
Мы несемся в машине, без денег и без Марии, даже без мыслей о том, куда же мы все же несемся. - нам надо валить, такое же не могло произойти, просто так, он был слишком умен. Может он подал нам знак? Сам подумай - подумай, я тебе говорю! это важно! - разве могло быть такое просто так? Он не так уж был и стар. Сколько ему было? шестьдесят пять? шестьдесят шесть? - это не важно, нам надо валить, а она нас найдет. Что там со вторым?... - вместо него телефонные гудки. Но Банблберри незачем это знать - он и без того стабильно катится в пропасть, снежную пропасть - мы несемся туда вдвоем, вжимая педаль в пол поочередно и выкручивая руль в нужную сторону, подирая попутчиков и наворачивая круги вокруг аэропорта, развозя их просто так по домам, пока бензин не кончился, и мы только к вечеру добрались в аэропорт, где я уснул мертвым сном - мне снилось прошлое, накатывающее волнами, покрывающее с головой, и, когда отходило, тот человечек - которым был я - еще какое-то время оставался цветным, и там где-то вжималась спиной в стены домов малышка Мария, глядя, не то испуганно, не то заплаканно, куда-то вверх - словно на меня - видно даже руки, но я же где-то там - захлебываюсь сказками и снами наяву, догоняющими пятки, покрывая и лаская все тело и забиваясь в нос и глаза, оставляя свой вкус на языке и песочный хруст на зубах, хоть они и не смыкаются - я только глотаю слюну, мой рот пересох, но все равно, то маленькое тело ищет другое, что рядом с тем - где тоже я и оно - конечно - Мария - пока Банблберри в свои двадцать семь - он постарел - развлекал за билеты не так далеко.
И вот уже в воздухе наконец-то дошло - что я наделал?- обрек своих лучших - кого? - на страшное место - они потерялись, а я сам тоже тону - мне стоило ужасов начинать жить хоть как-то не крася то ощущение, которое прямо сейчас, ну, может пару дней назад - именно стонет. Руки трясутся, орешки невозможно открыть, и Банблберри что-то строчит, отвернувшись к окну, на газетном обрезке. Его красная ручка летает со скоростью падающих птиц, отвлекается только чтобы попить - каким то чудом выбил первый класс и издевательски доит его, использует все, но никому не смотрит в глаза, только глотает, немного трясется и требует что-то еще - это нужно будет отправить, еще сделать копию, две - одну бы оставить и сжечь - Мария должна это знать, не думай, что мне на нее наплевать - я ее очень ценю - и тебя тоже, не беспокойся, хорошо не будет. Это точно, но есть определенный шанс - надо сказать - что мы выберемся, в любом случае - я ничего не продумал, но что-то нам помогает... - нет никакого настроения и в голове все тормозит, то, что он мне говорит, будто растягивается на несколько часов, все движения кисельные, все идет к остановке...
И вот уже вновь на машине - я его не слушаю, что-то говорит и черт с ним, веду молчаливую одностороннюю беседу с ревущим и раскаленным мотором, который он силится перекричать, который несет нас через пыль, по барханам, неся вперед это квадратное сооружение, рассказывая мне всем своим звуком и стабильно-напряженным темпом работы, вибрациями, что черный парень за рулем, с безумными белыми глазами - что-то жует и от этого его глаза еще более безумны - его совсем загнал, но он все равно не намерен отдыхать - Банблберри уже давно не размахивает руками, а странно перегнувшись разглядывает мое лицо, что-то пережевывает, молчит, жует с открытым ртом, немного опуская глаза вижу что - что-то зеленое, уже почти превратившееся в пыль - но зачем, здесь же и так много пыли! - жует чавкая, глядя пристально-пристально мне в глаза - Боже! Да пусть же он жует с закрытым ртом! - запах режет глаза и сворачивает органы в трубочки, кружится голова и вместо глаз его уже какие-то кометы, по лицу - кажется моему- что-то течет, он перестает жевать, но продолжает смотреть какое-то время - вечное время, вечное время несущееся кометами по его лицу, лихорадочно-блудной кожей, липкой и подпрыгивающей - чуть стекаю вниз с сиденья, держат только руки ремней безопасности, ласково и врезаясь в кожу, прикрываю глаза - может посплю? - Изогнувшись еще больше, по-змеиному вытянувшись, извиваясь еще более безумно и дрожа всей своей кожей, продолжая ей дрожать в такт дрожанию Воздуха, Вселенной, дрожа всем своим тощим телом, Банблберри хватает меня и целует в засос - и нет ничего сопротивляться - затем также стремительно отскакивает обратно, совсем к себе, пропадая где-то внутри, оставляя только поцелуй - простое человеческое мясо - от которого отплевываться уже поздно, потому что нельзя, они увидят, у них глаза на затылках - пульсируют и перемещаются по саванне вслед за нами - надо сказать Бамби - какое смешное имя! - какое? - у него вместо лица уже совсем Галактика, только глаз не видно, а урчание рядом - катимся на огромном тигре, и бесшумный невидимый черный цокает языком, ему нужны еще глаза, наши глаза - мои глаза, у Бамби то их нет...
Я не устану считать падающие капли - вот они падают и разбиваются, и в каждой из них - я, один, не знаю где он - уплыл куда-то, в дождь, вместе с ним, не выражая никаких эмоций - тихо нашептывал что-то - вернул себе свое лицо, пока я скучаю в этом холодном мире агоний, тоскую и печалюсь в узорах стен и умывальника и тысяч капель дождя на стене во вспышке грозы - ужасы, кривые лапы деревьев, вой ветра, автомобильные фары и силуэты бродяг, врывающийся в это рокот кошки и ее теплое тельце - скучаю по аромату печенья и шелесту книжных страниц - мое совсем не то, толи книги не то, толи я не Мария, скучаю по ней. До смерти скучаю, до каждой капельки пота скучаю, листая какие-то записки и делая пометки, рисунки на полях, все еще многое помню и думаю, что когда зазвонит телефон - когда-нибудь зазвонит телефон, он, несомненно, должен зазвонить, зазвонить пылью и трясясь и режа треском комнату и уши, должен зазвонить телефон - одним кошачьим прыжком подлечу, возьму трубку и буду улыбаться и гладить по шерстке, буду греться и услащаться, смеяться от радости, ведь там будет Мария, скажет, что едет, уже у дверей и что ее силуэт превращается в войны и шум от отключенного телеканала - ее шепот на ухо, ее слова греют раковину, она нашепчет мне и себе колыбельную, от которой сны будут теплыми и очень спокойными, если будет сон, если зазвонит телефон и если будет шептать на ушко Мария, нежным кошачьим голоском и будет улыбаться и буду улыбаться я, бездумно держа телефон и там только сейчас - я слышу их четко и ясно - опять телефонные гудки.
И когда уже перестанет быть страшно. Мне. Он понял Марию и ушел вслед за ней. В тот же самый город, то же самое место, так же будет там веселиться, летая вместе с другими, а я - прижатый к земле, выпиваю что-то за чем-то в баре, просаживая последние деньги, чтобы потом, потеряв последний разум, слететь с ритма приема своих препаратов, остаться здесь навсегда, запечатанным в одном из дешевейших шершавых домов на окраине, в комнате, наслаждаться сном на верхнем ярусе кровати, звоном своей печатной машинки в углу, песком за окном и узкими улицами, шастающими, шумящими внизу бедными детьми, своим молчанием, будто бесконечным - все отдают без сигналов и почти бесплатно, а мне будет помогать одна из тех женщин, что любят усталых и хрупких людей, что живет далеко - в богатом районе - здесь таких много. Не знаю, что делать. Тот звонок сломал все, телефонные гудки - то, что я мог сказать, но не хотел, по ту сторону провода, даже -- проорать - не может быть, проверьте еще раз! дайте мне его! Он меня слышит! Его дыхание... - сейчас нет сил это писать и помнить - совсем нет сил помнить еще и это - может просто забудется? Как забывались до этого праздники и имена и отдельные люди - очень многие люди, почти все и меня забыли тоже, а кого-то забыли потому, что так надо было, просто необходимо, чтобы больше не дымило его прошлое и не провожало, не постанывало за спиной, необходимо было забыть.


.end 3 Мария.
Арчибальд Эссет Гусс умер. Вот что скрывала за собой в неловком молчании телефонная трубка, а потом вылила - на кого? - разорвала и испортила только вставший порядок и, наверное, счастье, в котором не приходилось бояться за Ран и этого дикого, а теперь... Попробуй, угадай, где они - она то вернется, а дикий... дикий заблудится - его горе больше - нарочно пойдет в самую чащу и там рухнет в беспамятстве - как он хочет и как делал всегда и ему это всегда удавалось - но вот вернется ли? Ей больше нечего делать, все разошлись, может и она отойдет, постареет - я видел несколько раз, как это было, люди старели за миг, за мгновение, на года и десятилетия - может и она? Смерть старит всех близких, но только бы не Марию! Это не то, что можно добровольно, сильно усталая и потом еще долго болела, но если бы не она... Может это и страшно. даже - это так, и прямо сейчас, бьет по голове, пока мне несут кофе - или это похмелье? Или это и дрожь в руках, и в сердце, подергивания правого глаза, шум в голове - так надо? Как надо всегда прятать нож в рукаве.
Так долго не видел снега, не чувствовал холода - всего лишь полгода, может и меньше, но с таким же успехом может и больше, так что просто полгода - сейчас они как раньше верблюды - к этим наоборот, привык - не отвыкнуть - все из-за писем, целые горы конвертов, в которых написано было мягким почерком, что ни с одним не спутать, и хаотичные потоки мысли, имеющие свое место лишь единичном экземпляре - писалось явно под диктовку - и этот звонок, полный звона тишины и запаха имбиря, имбирного печенья, и голоса, который так ничего и не сказал, только телефонные гудки расплывались долгое время по комнате, пока автоответчик снова и снова воспроизводил запись с двумя вздохами, легкими, и биением сердца, а потом - гудки. Я не верил своим ушам и глазам - перед моими глазами танцевала Мария в бежевом платье в комнате текущего черного цвета и Банблберри сидел вдалеке на полу, абсолютно здоровый, под конусом света софита - он сам же его и издавал, на самом деле - радостно улыбаясь и его глаза были живые и добрые, он веселился и смотрел, не пожирал, ими Марию, и она была светом - сама себе ярким и танцевала с закрытыми глазами - и радостью, выпущенным счастьем, которое мне хотелось потрогать, прижаться, обнять и смотреть на сидящего здорового друга, как он испаряется, шепча своими губами - "спасибо" , затем закрыть глаза и просто держать этот свет, это счастье, тепло... Я вырвался туда, бросился сразу, все еще слушая эти гудки, до боли в костях и головокружения, сойдя с самолета кинулся к дому, бросив все вещи и большинство записей - практически, бросив часть своей личности, ненужную ее часть - задыхаясь от холодного воздуха и, то и дело, падая в снег от усталости и разбивая коленки, как маленький мальчик - маленький я... Не спал примерно полгода.
Дым поднимается вверх, впутываясь в стальные лопасти, вращающиеся под самым потолком - как акульи зубы - думаю, выдыхая еще одну каплю, изможденный, забыв, что вокруг совсем никого. На столике рядом - телефонные счета, счета, спички и их фотографии - вчера звонил Перби - его лицо тоже перечеркнуто, под рукой ничего не было, так что рядом лежит сгоревшая спичка. неужели больше никого не осталось и я заперт в этих стенах абсолютно один? Они капают и капает сверху, сверху и впору зажмуриться, чтобы открыть глаза уже в неузнаваемом месте - от него, от одной мысли только - уже посасывает где-то под ложечкой и сердце начинает стучать гораздо более бешено, как одна из тех бродячих собак, убегающая и тощая - мое сердце, убегающее, тощее, бьется в тени, в адской жаре - я вернулся обратно, где все так дешево, так знакомо... Где, в свое время, в углу лежал упрямый Банблберри Стабф и шептал, рисуя что-то на стене, там абсолютно черный угол, очень мелкий почерк и огромное количество линий, пол продавлен коленями и подсохший пот и следы от слюны - как же он был тогда молод! Звонила мать, или кто-то вроде нее, точно не вспомнить, смеялась и плакала, закрыли любимое телешоу. теперь ей что-то мешает спать по ночам, теперь она меня понимает, ей хотелось этим поделиться - недорогое облегчение для полумертвых, сжигающих мои записи. Все еще помню ее, вспоминаю и содрогаюсь от ужаса. В том кресле всегда лежала Мария - что-то смотрела, сбегала от взгляда, до нее даже коснуться нельзя было, все ее сторонились и очень любили, издалека кто-то сказал бы "ни за что" - но мы то знал всю правду.
Но мы то знали всю правду, правду о том, что Мария умерла много лет назад от рака и что мы не так уж и молоды, и нам впору поступить как Арчибальд, когда он уже закончил свою диссертацию - он все знал, знал с самого начала, потому и был такой старый, зал даже то, что Марию звали абсолютно по-другому, знал ее настоящее имя, и что Мария, на самом деле, моя мать, приходящая во сне, Арчибальд все это знал, и потому был седой с самого рождения и старый, а Банблберри так и остался в том возрасте, когда у него вскрылась его шизофрения, как он потом постарел - его спасали наркотики - они, и его бесконечная любовь к почти потухшей Марии - ее отпевал Перби, пока не слег, не спился - он состарился из-за ее трагической смерти. Арчибальд нас пробудил - он ничего не сказал, просто думая, что никто не узнает, не росится к нему в его дом в Маракеше, лежать там с его женой и галлюцинировать и видеть, как Стаббф выходит из дома и растворяется в ливне, он бросил все силы, чтобы подать один единственный знак, максимально понятный для всех и максимально отражающий его горечь, жрущую его многие годы, жрущую изнутри горечь о мертвой Марии - он смотрел в ее гроб, и на лицо, и на закрытые веки, на ее белые руки, почти прозрачную кожу - смотрел на Марию и плакал своими, тогда еще детскими и мягкими, глазами, карими - они потом всегда были достаточно грустными, чтобы его оставляли в покое и он тихо работал, и больше пятидесяти лет терпел, страдал и вынашивал где-то внутри этот план, эти мысли, что-то грустное - Марию, конечно - вынашивал в своей голове, в своем сердце - это его так тяготило и тянуло на дно - безыдейное дно, полное густого тумана, и он там тонул - все возможное, только бы больше внутри вновь и вновь не умирала Мария - писал диссертацию, копошась в своей голове и сводя все к одиночеству и крайности, с которой удобно смотреть и тонуть - он обследовал Банблберри и бил его током, также бил током себя, как за компанию - ему было также печально, они вместе рыдали под ударами тока - чтобы глаза у нашего общего друга были как у человека, а не как у бедного Арчи - где внутри ютился мертвый ребенок, а потом отпустил его, чтобы больше не видеть, и скрылся в одной бедной лачуге, чтобы закончить.

Как ты умудряешься связывать паранойю и шизофрению с умственной отсталостью?

Потому что недалекие люди считают кинга ПРОРОКОМ и ГЕНИЕМ.

Первое, что мы делаем выйдя из кают - отдаем честь - я и все остальные, весь экипаж - капитану Айзенку Эрроузу, чей прах в этот же момент вылетает из-под шляпы его верного помощника и слуги, может даже - любовника - старика Вильгельма. Руки трясутся от усталости, голода, недостатка сна и лекарств и, конечно же - от волнения. Наше судно нависло над площадью, заслонив собой огромную светящую лампу - Солнце и облака, с которыми мы - я, в частности - породнились за столько месяцев воздухоплавания. Наше огромное судно плыло на потоках горячего воздуха долгие месяцы - их было пять или шесть - полгода высоко в небе - в первую же неделю тело почти полностью стало обветренным, а через две - начало лихорадить. В высоте холодный воздух и ветер резали наши тела больше, чем мы резали пищу ножами. Капитан Айзенк Эрроуз сильно болел еще до начала полета, но все равно вел нас почти до конца, пользуясь тощими руками своего помощника- тот смотрел на Капитана с немой нежностью, блаженным оцепенением, точно такими же трясущимися руками выполняя всю работу, все указания, но так - будто они были твердо фиксированы, как полимерные канаты, фиксирующие баллоны нашего судна. Мы все болели, это неизбежно, когда путешествие идет таким образом, да еще из места, пораженного эпидемией - мы удрали оттуда, удрали как крысы, ища в светлом, приветливом, сухом Канзас-Сити убежища, здоровья и ясных улыбок, захватив с собой столько лекарств и припасов, сколько только было возможно забрать из аптек погибающих, горящих бунтами районов за долгую ночь. Но привет, Канзас-Сити!
Здесь светит солнце, здесь тепло и нас встречают изумленными глазами. Вильгельм первый слетает с трапа и бросается в ноги, целует и плачет, какого-то фермера - сухие и черные, босые, с надломленными ногтями. Целует и плачет, сжимая в руках свою шляпу с остатками белоснежно-чистого пепла. Он продолжает вылетать пылью в это светлое место, куда мы все так стремились. Я стремился со всеми. Тут должно быть лучше - раньше думалось так, но простояв тут, сверху, охватив глазами ту толпу несчастных, бедных и черных, эту сухую светлую, почти золотую землю, песок, мертвую траву и собак без челюстей, с которыми играют дети в тряпье, что-то внутри начало вертеться в разные стороны. Правда, может зараза...
Сколько времени прошло, мы потратили, я потратил, пока экипаж спускался по медному трапу? Тут, наверху, все кажется немного ничтожным - это явно не то, что рисовали красками на плакатах и вешали мы в своих хибарках, каютах. Мы каждую ночь стояли подолгу, в одних тряпках - в которых не было жарко однажды, где-то высоко над пустыней, с песчаными ветрами, разодравшими глаза, одежду и кожу - под ветрами и, проходя через очередное облако, будто тонули в нем, задыхались - бедняга Орро захлебнулся телом облака, мы скинули его вниз - ради чего? Мы уносили ноги от хаоса, через хаос, познав его и начав думать так же, пришли к своей цели - порядку и свету, абсолютно не приспособленные к этому месту. Сколько времени должно пройти, пока мы не поймем это? Пока только что-то вертится, но это может быть всего лишь зараза.
Вильгельм Все еще плачет, но уже по чему-то другому. Эрроуз все еще в его старческом сердце, как накипь, засел в правом желудочке и мешает протоку твердеющей кровь, но он не вызывает больше ни слез, ни страха, боли и унижения, только щекочет воспоминания в носовых пазухах старика Вильгельма, который уже не плачет, а бьется в истерике по неизвестным причинам, и сквозь всхлипы и рев постепенно начинает проклевываться смех. Экипаж стоит на песке и смотрит по сторонам, и все трясутся от негодования - я чувствую это, сжимая рукоятку своего револьвера. По сути - это не совсем экипаж, они, как и я, как и мы - рабочие (в общем то, они и есть мы). Двигали это судно вперед, вверх, к свету, в добрый, приветливый, гниющий точно также, только другой заразой - Канзас-Сити. У нас, у них за спиной - Корабль, судно, долгая дорога обратно (смерь более вероятна, а пустой корабль рухнет в самое пекло, как один из тех самых сказок), в наше место, наш дом, разграбленный и сожженный, подальше отсюда. Я чувствую пульсацию в их глазах (вернее сказать - в моих), надо только сделать верное решение, шаг вперед, и все понесутся, согласно рабочему уставу.
Вильгельм вцепился в ногу ребенку своими стальными зубами, уже просто хохоча, в поднявшихся воплях и пыли жестокого, солнечного, сухого Канзас-Сити, Айзенк Эрроуз одобряюще кивает своей головой, по-капитански сухо улыбаясь. Мы тянем наверх и достаем, одним блестящим движением, длинный ствол с барабаном и делаем выстрел. Я что-то кричу, Вильгельм смеется и бьет камнем безногого мальчика. Мы хватаем жителей мертвого, вымершего в сухости радостей Канзас-Сити, и тащим их в печку, где совсем недавно был сожжен улыбающийся с солнца и блестящих предметов Айзенк Эрроуз, чтобы мы смогли прилететь в эту пыль и заразу, печальное место людей без эмоций с черной морщинистой кожей - Канзас-Сити, которым мы грезили, он являлся нам в снах в странном сиянии, размытыми картинками показывая нам свои убогие улицы - Канзас-Сити, выжженный солнцем - Канзас-Сити- мальчик и Вильгельм - Канзас-Сити - песок, тоска и отчаяние - Канзас-Сити - Айзенк Эрроуз - боль, унижение, зараза где-то в правом желудочке - Я чувствую это - Канзас-Сити.